• Расписание Богослужений

    Первые шаги в храме

    Исповедь и причастие

    Молодежный отдел

    Миссионерский театр

    Воскресная школа

    Наука, ученые, православие

    Глинский патерик

    Страницы Интернета

    Подвижники благочестия

  • Ростовская епархия

    Киево-Печерская Лавра

    Почаевская Лавра

    Троице-Сергиева Лавра

    Православные монастыри

    Экскурсия по храму

  • Январь 2019
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    « Дек    
     123456
    78910111213
    14151617181920
    21222324252627
    28293031  
  • Архивы

  • © Церковный календарь

Феодот Левченко

Феодот (Левченко), монах (формат PDF).

В период возобновления Глинской Рождество-Богородицкой общежительной пустыни, при настоятеле ее игумене Филарете (1817— 1841), приснопамятный старец Феодот служил живым, духовным звеном, соединяющим ее древнейшее подвижничество с настоящим. Подвизаясь в Глинской пустыни многие десятки лет, приблизительно около 70, он в течение этого времени был свидетелем разных перемен, бывших в сей обители, видел ее упадок и впоследствии ее процветание, одним словом, был живой летописью, по которой читалось прошедшее означенной обители.

Судя по высоким его добродетелям и богатым благодатным дарованиям, старец Феодот был один из тех ревнителей веры и благочестия, которые, отрешившись от суетного мира и вземши крест Господа на свои духовные рамена, неуклонно шли во след своего Спасителя и не останавливались на пути, пока не взошли на высоту бесстрастия. Все земное для старца Феодота как бы не существовало; к миру и благам его он оставался совершенно равнодушен и искал только благодатного общения и единения с Богом, к которому стремился всем своим существом.

Предания о жизни, подвигах и благодатных действиях старца Феодота передаются из уст в уста между братиею Глинской пустыни и, по всей вероятности, еще долго будут передаваться; но с течением времени они могут затемняться, а некоторые и совершенно утратиться, как утратилось уже, несомненно, многое в течение тридцати трех лет со дня его кончины. Пишущий сии строки поступил в число братства Глинской пустыни в1863 г., спустя три-четыре года после кончины старца Феодота. В то время еще свежи были в памяти братии Глинской пустыни воспоминания о нем, ежедневно можно было слушать чудные повествования о нем, особенно со стороны тех лиц, которые испытали на себе действие его благодатных дарований. Но с течением времени многое стало забываться!.. Чтобы навсегда сохранить сведения о жизни приснопамятного старца подвижника Феодота, мы решились составить, на основании устных показаний очевидцев, это описание на память и в назидание настоящим и грядущим братиям Глинской пустыни.

Старец Феодот (в миру Феодосии Левченко) был уроженец Черниговской губернии, Глуховского уезда, селения Черторич. Он происходил из простых казаков и не был научен грамоте. Сведений о летах его детства, отрочества и юности сохранилось очень мало. Из рассказов самого старца Феодота можно заключить, что лета детства и юности он провел в доме своего отца и, придя в возраст, был ему сотрудником в земледельческих занятиях. Отец Феодосия, будучи сам честным и добрым христианином, воспитал и сына своего Феодосия в страхе Божием и внушил ему еще с детства любовь к святой и добродетельной жизни. Многие помнят еще рассказ старца Феодота о бывшем с ним знаменательном случае в юношеском возрасте. Однажды Феодосии был послан отцом на поле боронить вспаханную землю; во время этой работы в стороне от него поднялся большой ураган и понесся прямо на него, лошадь в испуге отскочила в сторону и быстро помчалась по полям; Феодосии подхвачен был ураганом на довольно значительную высоту, по его выражению, — выше колокольни и сброшен на землю; но Господь, видимо, сохранил его от неминуемой смерти. «Когда я поднялся и встал на ноги, — рассказывал старец Феодот, — смотрю и вижу, что передо мною стоит страшный, черный человек, громадного роста и, оскалив зубы, весь трясется. Я оградил себя крестным знамением, и он исчез». На вопрос слушателей, не испугался ли ты того страшилища, он отвечал, улыбаясь: «Если бы я испугался, то я и трясся бы, а то, должно быть, он испугался, когда ему пришлось трястись».

Когда, по воле Божией, пришло время Феодосию удалиться от мира, он вытребовал документ на свободное проживание в различных местах России и навсегда оставил свою родину, так что с сего времени он как бы умер для нее, и последняя для него как бы не существовала. Феодосии шел туда, куда вел его Божественный Промысл, по воле которого он пришел в Глинскую пустынь и поступил в число малолюдного в то время братства; он был определен на братскую кухню, где и положил начало своей многотрудной иноческо-подвижнической жизни. Время поступления Феодосия в Глинскую пустынь точно определить нет возможности за отсутствием письменных доказательств. Приблизительно поступление его в обитель можно отнести к1789 г., когда настоятелем ее был иеромонах Вениамин; ибо старец Феодот умер в1859 г., прожив в обители не менее 70 лет. В продолжение своей многолетней жизни он пережил одиннадцать настоятелей. Глинская пустынь в первые годы иноческой жизни Феодосия страдала от внутреннего неустройства, причиною чему была частая перемена ее настоятелей, а также и то, что настоятели большею частью жили при архиерейских домах в качестве экономов. Таким образом, обитель оставалась без надлежащего надзора и мудрого руководства. Но при всем том Глинская пустынь таила в себе крепость духовных сил; этот духовный и прочный фундамент для развития и возрождения обители глубоко коренился в ее духовных подвижниках. Уже в глубокой старости старец Феодот, указывая на могилы некоторых покойников, бывших сподвижников в его молодых летах, говаривал, что таковые проводили жизнь в духовных подвигах и несомненно благоугодили Богу (Когда в Глинской пустыни строилась Успенская церковь, потребовалась большая выемка земли для духовой печки. Место это оказалось древним кладбищем. Выкапывая землю, открыли несколько гробов прежних монашествующих, которые были перенесены на новое кладбище с подобающим священным обрядом. Из многих вынутых гробов в трех оказались тела совершенно нетленные, лежащие благолепно, на двух имелись схимы, а одно одето было в обыкновенную одежду послушника. Рассматривая их, отец Феодот признал особенно послушника, свидетельствую о нем, что он жил свято). Поступивший в обитель Феодосий не лишен был совета современных старцев и духовных братии сподвижников, от которых имел полную возможность принимать наставления для подъятых им внешних тяжких трудов и духовных внутренних подвигов. Впоследствии он мог пользоваться уроками приснопамятного возобновителя Глинской пустыни игумена Филарета, имевшего дар воспитывать своих духовных чад так, что, раз переступив порог монастырских ворот, они оставляли позади себя все: для них, кроме обители, матерински принявшей их под свой кров, не существовало никаких земных привязанностей и радостей, кроме радости яже о Господе. Опытный в духовной жизни и в борьбе с искушениями, он отечески поучал братию, и нужно было видеть, как слушали дети поучения своего отца! Часто говорил он, что при телесном труде надо держать свое сердце в чистоте, пребывать в молчании, уклоняться от празднословия, трудиться с усердием и непрестанно в уме держать молитву. Стараясь ободрить братию в телесных трудах, он говорил: «Пот, проливаемый монахами на послушании, при усердном труде имеет в очах Божиих такое же спасительное для трудящегося значение, какое имеет кровь, пролитая и проливаемая мучениками». И архипастыри, при своих нередких посещениях святой обители, не переставали внушать иночествующим заботиться об украшении себя добродетелями и вообще вести жизнь соответственно своему званию. Так, преосвященный Евгений в слове своем при освящении обновленного придельного храма в честь Святителя Николая, обращаясь к инокам, между прочим, сказал: «Так, любезные братия, благочестие привлекает боголюбцев из мира в пустыню, умножает общество и велелепие бедных обителей. Напротив, оскудение благочестия созывает тунеядцев, отгоняет истинных подвижников, охлаждает благодетелей. Отчего упадают процветавшие прежде обители? Оттого, что упадало в них благочестие. Отчего сия обитель начинает процветать? Братие возлюбленные! Не хочу похвалами затмить добродетель; но умоляю вас, возрастайте в вере и добродетели не для того, чтобы сии стены украшались, чтобы богатство умножалось — и сия приложатся, но не о сем помышляйте, а единственно о том, да сами яко камение живо созидаетеся в храм духовен, святительство святое, возносите жертвы духовные благоприятны Богови Иисусом Христом». Столь же могущественное влияние на ум, волю и сердце Феодосия оказывали величественные священнодействия, совершаемые во храме, и особенно участие его в Святых Таинствах исповеди и Причастия Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа. Все, слышанное им от своих руководителей, все, воспринятое им во время богослужения в церкви, молодой Феодосии старался осуществить в своей жизни. Зная, что от упитания тела рождаются в человеке плотские и духовные страсти и порабощают его, с другой стороны, зная, что злой дух особенно действует на душу человека, когда он находится в праздности и бездействии, Феодосии постоянно пребывал в трудах и молитвенных подвигах, терпеливо переносил обиды и даже побои и отличался глубоким смирением.

Будучи назначен проходить послушание на кухне, он ревностно принялся за труды, исполняя все поручаемое ему: рубил дрова, носил воду, помои, очищал от грязи кухню, мыл посуду и вообще производил самые тяжкие и грязные кухонные работы, с младенческою простотою выслушивая приказания заведующих кухней и беспрекословно выполняя все работы. На эти труды он смотрел как на дело богоугодное, следуя наставлениям святых отцов — всякое дело да творят с благословением и прилежат вниманию и молитве, и аки пред лицем Божиим, со страхом да проводят послушание, еже бы пища была вкусная и уваренная, дабы братия были мирны и покойны, а паче слабые, немощные и труждающиеся истиною, за то и сами от Господа мир и покой вечный душевно получат. И ревнующие о Господе да внимают сему, яко поварское послушание по-церковному есть в монастыре первое и проходящие оное да внимают; да никогда вместо награждения от Бога за небрежение и нерадение вечно осудятся, ибо сказано в Писании: «Творяй дело Божие с небрежением проклят», и сего страшного гласа убояшеся, проходящие послушание, Бога ради, да внемлют страшному прещению и да приложат тщание имети разум о всем и смирение, и со вниманием, молитвою и послушанием. В продолжение всей своей многолетней монастырской жизни, даже когда он проходил послушание старшего повара, он не имел отдельной келлии, где бы мог успокоить свое изможденное трудом и подвигами болезненное тело. Феодосии всегда жил на кухне, где не было никаких приспособлений к обычному человеческому жилищу; здесь был кирпичный пол, постоянно мокрый и покрытый грязью, такие же грязные подмостки, на которые постоянно становились грязными ногами при поставлении котлов на чугунную плиту. Дым и удушливые испарения от кипящих котлов и переливающегося на раскаленную докрасна чугунную плиту масла наполняли кухню. Изнемогая от трудов, он несколько времени покоился на кирпичном полу или на куче углей, потушенных поварами, а по окончании, когда все работавшие в кухне расходились по келлиям, он не сейчас же давал себе отдых, а сначала совершал свое правило, затем принимался чистить картофель для следующего дня, хотя обязанность чистить картофель возлагалась на всех трудящихся на кухне, которых было человек семь-восемь, и наконец на несколько часов ложился спать. Если обратить внимание на то, что Феодосии в описанной обстановке прожил около семидесяти лет, то перед нами яснее раскроется картина многотрудной жизни этого терпеливца, отвергшегося себя ради приобретения Господа Спасителя своего. Счастлив человек, который занимается только славою Господа своего, он одного Его только ищет, Его также он находит: в трудах, чтобы не уставать, в скорбях и бедствиях, чтобы надеяться и верить, в успехах, чтобы оставаться смиренным и благословлять.

Одними внешними телесными трудами подвижническая жизнь послушника Феодосия не ограничивалась. Руководимый Божественною благодатью, примером и советами современных ему подвижников, он усиленно нудился подвизаться и внутренне, усвояя духовные добродетели, трудясь над очищением своего сердца непрестанною молитвою и богомыслием воспламеняя в себе дух ревности к жизни святой и богоугодной. Молитва для всякого человека, тем более для инока, есть источник жизни, без нее человек не может привлечь к себе благоволение Божие и иметь успех в своих трудах и духовных подвигах. Христиански мудрый простец Феодосии, не обучавшийся грамоте, тем не менее молился усердно и горячо. Некоторые из молодых послушников, увлекаемые любопытством, захотели подслушать, как Феодосии, затворившись в кухне, совершает свое ночное молитвословие. Желание это у них возникло по той причине, что Феодосии, как мы сказали, был безграмотен. Кухня, где молился он, отделяется от трапезы стеной, в которой имеется окошко, затворенное тонкою деревянного дверкою (во время обеда дверка отворяется, и через окошко подается пища из кухни в трапезу); близ этого окошка на стене находилась икона Спасителя, перед которой молился Феодосии. Послушники ночью подошли к этому окошку и сквозь дверку начали вслушиваться; они слышали, как Феодосии полагал множество земных поклонов и, обращаясь то к Заступнице рода христианского Божией Матери, то к Иисусу Христу, взывал: «Пресвятая Богородице, спаси нас!» «Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя!» Долго стояли слушающие и, не дождавшись окончания его молитвенного подвига, удалились. Можно сказать, что никогда от уст его (от ума и сердца) не отступала молитва к Господу Иисусу Христу и Пресвятой Богородице. Блажен ум и благословенно сердце, день и ночь дышащие сладчайшими именами Господа Иисуса и Богородицы Марии, животворящиеся ими, как миром благовонным облагоухаемые от греховной скверны. Многие, имевшие случай молиться с Феодосием, когда он уже находился в глубокой старости в болезненном состоянии, рассказывают, что он так много и быстро полагал земные поклоны, что никто из молодых послушников, полных сил, не мог сравняться с ним в этом отношении. При этом нужно заметить, что старец Феодот страдал от грыжи, полученной им от чрезмерных трудов. Простая деревяшка с колесного обода служила ему вместо бандажа, облегчая страдания.

Дело обычное злобного духа, врага рода человеческого, поставлять препоны на пути доброделания подвизающимся. Без сомнения, ему не нравилось доброе начало незлобивого простеца послушника Феодосия, уничтожившего его коварные замыслы своими трудами, молитвенными подвигами и смирением. Вероятно, желая ослабить в подвижнике ревность духа в предпринятых им подвигах и довести его до уныния, диавол вначале стал действовать против него посредством людей, послушных воле его, нанося ему через них всевозможные обиды и оскорбления. В то время в Глинской пустыни на кухню назначались повара из людей мирских, называемых штатными. Из таковых многие были с испорченной нравственностью и своевольным характером. У этих-то людей Феодосии находился в подчинении; они, видя его простоту и добросердечие, вместо того чтобы отнестись к нему с любовью, обращались с ним очень грубо и презрительно и часто подвергали его побоям, о чем он сам впоследствии рассказывал, и свидетелями чего были некоторые из братии. «Доставалось, — говаривал он, — мне тогда и в зубы и в спину, по щекам и голове — всюду доставалось». Между прочим делом Феодосия заставляли толочь мак в ступе. «Вот я, — говорил он, — столку его, позову повара посмотреть, готов ли. А он, посмотрев с недовольным видом, начнет придираться и кричать: не хорошо истолок, и с этими словами надает толчков, а часто случалось, схватит во гневе толкач да и начнет бить толкачом». Иеродиакон Иоанникий (впоследствии схиархимандрит Илиодор) рассказывал, что однажды он пригласил Феодосия к себе на чай, но тот долго не приходил. «Тогда я, — говорит о. Иоанникий, — вышел из келлии и стал искать его. Прихожу на так называемый экономический двор, и что же я вижу? Эконом, бывший из закоренелых старинных солдат, сложив вдвое веревку, гоняется за Феодосием и беспощадно бьет его. В ужасе я бросился к ним, преградил эконому дорогу, и Феодосии успел уйти. Догнав затем его, я спросил его, за что бил его эконом. «Да вот, я просил привезти на кухню дров, а он рассердился да схватил веревку и начал бить сколько есть силы». — «А больно он бил тебя?» — спрашиваю его. «Нет», — рассказывал Феодосии; рассказывает, а сам, как незлобивый младенец, восторженно заливается смехом, как будто он получил какую-нибудь великую для себя радость». При тогдашнем состоянии Глинской пустыни беззащитному Феодосию часто и в продолжение многих лет приходилось переносить оскорбления, презрение, уничижение и побои. Он кротко переносил все это, не гневаясь на своих обидчиков; из уст его не выходило ни укора, ни злословия. Он с совершенным уважением относился к своим оскорбителям, стараясь услужить им, как только мог. Свою добродетель невозмутимого терпения он прикрывал от взоров человеческих подвигом юродства и при всех оскорблениях и побоях всегда казался веселым и всем довольным. Никто не видел его когда-либо скорбящим, гневающимся или когда-либо пререкающимся; он ко всем обращался с радостным лицом и с доверием незлобивого младенца. Так незлобивый послушник Феодосии с самого начала своей иноческой жизни шел крестным путем, претерпевая ради Господа и блаженного общения с Ним поношения, поругания, побои, насмешки и укоризны. Неоспоримо, он мог приложить к себе слова апостола Павла: «Аз язвы Господа моего Иисуса на теле моем ношу» (Гал. 6, 17). Это самоотвержение, это терпеливое перенесение скорбей привлекало к нему благоволение Божие и содействовало его нравственному совершенству, ибо, по словам препод. Исаака Сирианина, «паче всякой молитвы и жертвы драгоценны пред Господом скорби за Него ради Его; и паче всех благоуханий воня пота их». Перенося без ропота жестокие побои и всякого рода озлобления, ради умерщвления своего ветхого человека, Феодосии освобождался от страстей и пламенел ревностью к Богу. Сердце, утесняемое горестями озлоблений извне и самоукорением изнутри, спешило выбрасывать за себя залоги страстей и очищалось, а перенесением всего прилучающегося скорбного с христианской покорностью воле Божией привлекало Божественную благодать, которая, приосеняя его, возводила к духовному совершенству. «Уста, всегда благодарящие, — говорил Исаак Сирианин, — приемлют благословение от Бога; если сердце пребывает в благодарении, нисходит в него благодать». Самоотвержение, с каким Феодосии проходил свой тернистый путь, и высота добродетелей его дают основание прилагать к нему вышеприведенное изречение.

Из сведений о борьбе с духами злобы, каковую выдерживал Феодосии, многое утратилось по давности времени; но нет сомнения, что ему приходилось выдерживать жестокие нападения от диавола. Не мог же завистливый враг человеческого спасения оставить в покое того, от которого видел себя попираемого незлобивым терпением и другими подвигами самоотвержения. Будучи не в состоянии поколебать душевной твердыни подвижника наносимыми ему озлоблениями через людей, он (враг) начал прямо приступать к нему и устрашать его, принимая образы различных чудовищ или хищных зверей. Феодосии также встречал сильные искушения от привидений и страхов; много претерпел борьбы в помыслах, когда враг являлся в виде благожелателя, представлял ему неудобства жизни в монастыре и вызывал его в мир. Неустрашимый подвижник прогонял врага и разрушал его наветы молитвою и силою животворящего Креста Господня. Особенно в начале подвижнической жизни враг часто беспокоил его. В одно время, закончив работы на кухне и совершив свое молитвенное правило, Феодосии готовился отдохнуть, как вдруг стало темно, как бы кто закрыл окно: «Взглянул я, — говорил он, — на окно, а он смотрит на меня, головою все окно закрыл — черный человек,   как   сажа,   оскалив   зубы,   как   будто   смеется;   когда   я перекрестился, он исчез». Кошек Феодосии не любил, всегда прогонял их из кухни, вероятно, не желая иметь перед глазами напоминания о виденных в этом виде пакостниках; он говорил, что враг в образе кошки много делал ему пакостей.

Раз братия спрашивали его, видел ли он наяву бесов? Он отвечал утвердительно. Спрашивают его, каковы они? «Они мерзкие», — сказал он и к этому присовокупил: — «Видели ли вы медведя?» — «Да, видели!…» — «Ну, вот он в таком виде может явиться». Некоторые из братии Глинской пустыни были уверены, что Феодосии ясно презирает в духовный мир и что, следовательно, для его очей открыты действия и козни врага. Поэтому они просили рассказать им, какие усилия употребляет диавол, когда хочет воздействовать на человека. Удовлетворяя любопытству вопрошавших, он сказал им: «Ох! Если бы вы увидели, с каким усилием враг увивается около искушаемого человека и старается быть как можно ближе к нему, то вы изумились бы. Когда человек идет, ступая по земле ногами, и еще не успеет принять ногу с места, на котором она стояла, а преследующий его диавол уже старается на его след поставить свою гнусную лапу, не сводя глаз с преследуемого им человека. Как хитрые птицы, как лукавые лисицы окружают нас богомерзкие демоны и жадно похищают в душе нашей всякое доброе расположение и ослепляют наши духовные очи».

В последующее время видно было, что подвижник Феодосии за свои неутомимые подвиги и незлобивое терпение, по благодати Божией, достиг высоты бесстрастия и принял от Бога дарования не страшиться духов злобы, без страха взирал прозорливым духовным оком своим на коварные замыслы диавола, о которых он рассказывал окружающим его братиям и которые он старался разрушить.

«Если ты приступаешь служить Господу Богу, — говорит премудрый Иисус, сын Сирахов, — то приготовь душу твою к искушению: управь сердце твое и будь тверд и не смущайся во время посещения: прилепись к Нему и не отступай, дабы возвеличится тебе напоследок» (Сир. 2, 1—3). Эти слова вполне оправдались на Феодосии. Много он, как мы видели, потерпел и от злобы людей, и от нападений от демонов, но остался непоколебим в своем стремлении к добродетельной жизни, и Господь возвеличил его. В нем видимо для всех проявился благодатный дар прозорливости, и он стал пользоваться глубоким уважением и благоговением братии и всех знавших его. В то время он был пострижен игуменом Филаретом в рясофор и в пострижении получил имя Феодот.

Имея постоянное пребывание на кухне, старец Феодот всегда трудился наравне с новоначальными, не уклоняясь от тяжелых работ. Вновь поступающие, которым назначалось проводить послушание на кухне, пробыв там кто полгода, кто год, два, не более трех, переводились на иные, легчайшие послушания, а старец Феодот всегда оставался там; поэтому сотрудников у него по послушанию в течение многолетней жизни было много. Однажды к нему был послан на кухню монах Иоанникий, который был оклеветан некоторыми недоброжелателями перед игуменом Филаретом в том, что он будто бы подстрекал некоторых из братии к нарушению монастырского порядка. Он был изгнан из монастыря и затем, когда опять возвратился в Глинскую пустынь, настоятель принял его под тем условием, чтобы он в качестве новоначального проходил послушание на кухне. Иоанникий с радостью согласился на это. Старец Феодот для Иоанникия служил истинным утешением во время испытания. Он утешал его, предсказывая ему перемену его горькой участи на лучшую. Так, однажды они носили воду; Феодот, между прочим, обратясь к Иоанникию, как бы шутя сказал: «Вот видишь, Иоанникий, теперь носишь воду ушатом, а будет время, когда будешь золотую шапку носить». Эти слова были произнесены по-малороссийски. В то время Иоанникий не придавал особенного значения этим словам Феодота, но впоследствии он увидел в них предсказание о своей судьбе, когда возведен был в сан архимандрита. Два месяца монах Иоанникий пробыл на кухне, невинно неся епитимию. Наконец, настоятель убедился в его невинности и скоро представил его к рукоположению в сан диакона. Сделавшись служителем алтаря Господня, о. Иоанникий, хотя не участвовал в телесных трудах совместно со старцем Феодотом, тем не менее сохранял крепкие духовные узы братолюбия, соединявшие обоих собратий; этот союз духовного единения иногда выражался в некоторой общности их видений. Вот об этом рассказ самого Иоанникия (впоследствии схиархимандрита Илиодора). Однажды иеродиакон Иоанникий, идя от утрени, увидел старца Феодота и пригласил его пить чай. «Приготовляйся, — сказал старец, — я сейчас приду». Пришедши в келлию, Иоанникий приготовил что нужно и стал поджидать старца Феодота, сидя в ожидании, он погрузился в легкую дремоту и ему представилось следующее. «Представилось мне, — так рассказывал Иоанникий, — будто я вышел из келлии и направился в восточную сторону монастыря. Дойдя до места, где в настоящее время цветник, я вдруг очутился в каком-то прекрасном саду; и начал ходить по саду, рассматривая поистине чудную его красоту. Природа всего, что я там встречал, была мне совсем незнакома и на земную природу не похожа. Там стояли в дивном порядке какие то деревья, украшенные различными, как бы златоблестящими, листвиями и цветами и изобиловали различными прекрасными плодами. На них гнездилось бесчисленное множество разнородных пернатых, которых красота, приятное пение и порхание привлекали взор и услаждали душу. Внизу расстилалась зелень, испещренная различными цветами удивительной красоты. Веяние тонкого ветра, тихо колеблющего различные растения, разносило неземное благоухание, — словом, все там было не от мира сего. Удивляясь невиданным красотам, я ходил и наслаждался созерцанием. Не рай ли это Божий, думал я, о котором повествует нам Слово Божие? Но вот мой взор обратился в восточную сторону, и я вдруг вижу старца Феодота, идущего мне навстречу в своем всегдашнем одеянии, в замасленном коротком подряснике. Подойдя ко мне, он с улыбкою обратился ко мне: «А, ты здесь»? Я спросил его о том, чей это сад. «Мой», — ответил он. Как бы не доверяя ему, я сказал: «Если сад твой, то не можешь ли ты дать мне каких-либо плодов?» Подойдя к ближайшему дереву, он снял с него три яблока и подал мне. «Где же это ты был?» — спрашиваю его. Указывая на юго-восточную сторону сада, он сказал: «Был вот там, видел покойного своего отца; место, где он находится, очень хорошее. Я видел его стоящим в белой одежде; заметив меня, он поклонился мне в пояс. Оттуда я пошел далее, — при этом Феодот указал по направлению к юго-западу, — и видел там свою мать. Ох!  Место,  где  она  находится,  до того ужасное,  что  и  высказать невозможно! Увидев меня, она начала с плачем кричать мне: «Помоги мне, помоги». Так вот я, — продолжал он, — хочу идти к настоятелю просить его благословения, чтобы мне затвориться на год и помолиться о матери. Я вот и тебя пригласил сюда для того, чтобы вместе помолиться. Говоря это, он был очень печален. Я слушал его рассказ с участием, вполне понимая и разделяя его скорбь. В таком душевном настроении я почему-то положил данные мне три яблока под дерево и на этом проснулся. Удивленный столь необычным сновидением, я бросился из келлии и стал искать старца… Я скоро нашел его на экономическом дворе, где эконом бил его веревкою, как выше сказано; и мы оба пошли пить чай. Успокоившись несколько, я обратился к нему с вопросом: «Умоляю тебя Богом, не скрывай от меня, где ты был в это время?»… Взглянувши на меня, он сказал: «Что же ты спрашиваешь? Сам ты видел меня в саду, где я давал тебе яблоки». Удивляясь его прозорливости, я хотел было расспросить его подробнее, но он не отвечал мне и, напившись чаю, молча вышел из келлии».

Настоятель Глинской пустыни игумен Филарет, муж высоких добродетелей и благодатный дарований, с глубоким уважением и почтением относился к старцу Феодоту и приписывал великую силу его молитвенным ходатайствам перед Богом о своей обители. Он не раз говорил своей братии: «Вот видите, братие, благоволение Божие к нашей обители, мы уже теперь пребываем без особенной нужды; Господь посылает нам все потребное, но это благоволение Божие к нам смиренным привлекает молитва старца Феодота».

И действительно, пламенная молитва старца Феодота восходила к престолу Божию, по примеру древних подвижников, о которых читаем различные повествования. В сих достопамятных сказаниях повествуется, что один из подвижников был во время молитвы весь объят пламенем, у другого огненная вервь выходила из уст и простиралась к небесам, у иного луч солнечный выходил из уст и восходил на небеса, и многое другое говорится там. Подобные явления происходили во время молитвы старца Феодота, некоторые из благоговейнейших братии Глинской пустыни удостаивались созерцать их. Известный подвижник старец Макарий, исполнявший в то время должность благочинного, выйдя однажды во время утреннего богослужения из церкви, внезапно увидел над братской кухнею столп света. Будучи сам просвещен духом Божиим и поняв, откуда такое явление, он поспешил тихо пройти в кухонный коридор и приблизился к кухонной двери (в последней была щель, образовавшаяся от трения старинной щеколды). Наклонясь к щели, старец Макарий начал всматриваться: и вот он увидел старца Феодота, стоящего на коленях перед иконою Спасителя, с воздетыми вверх руками, и из уст его выходил пук пламенновидного света, который, протягиваясь к иконе, разливался и освещал все то место стены, где стояла икона. Увидя это, старец Макарий был поражен чудным зрелищем и в страхе отступил назад. С чувством великого благоговения рассказывал он впоследствии виденное единомысленным собратиям.

По примеру старца Макария и другие благоговейные из братии Глинской пустыни удостоились видеть старца Феодота на молитве в различных чудесных состояниях. Некоторые видели его на молитве приподнятым от земли, другие видели его во время молитвы освещенного неземным светом. Часто он молился за кухонной печкой, где на стене висел его большой деревянный крест с изображением распятого Спасителя. Когда старец Феодот молился перед сим крестом, то от креста исходило яркое сияние света. Так текла жизнь старца Феодота в трудах, искушениях, терпении и молитвах. Никто не мог предполагать, что ему в скором времени предстоит пережить хотя и не продолжительное, но неожиданное и тяжкое испытание. В1845 г. назначена была всенародная перепись (ревизия). Ввиду этого во всех учреждениях, общественных и частных, и в монастырях обнаружилась усиленная деятельность по проверке паспортов лиц, служащих в сих учреждениях. Каждый начальник заботливо старался очистить вверенное его управлению учреждение от пришлых жильцов, проживающих не по законным документам. Понятно, что таковым заблаговременно нужно было отправляться в свое родное селение с заявлением о своем существовании и с просьбой о выдаче паспорта. В то время и настоятель Глинской пустыни Евстратий (1841— 1855), заботясь об исправности своей канцелярии, поставлен был в необходимость обратить внимание на старца Феодота, который хотя и с незапамятного времени проживал в Глинской пустыни и считался старожилом между братией, но указом не был причислен к братству и не имел увольнительного свидетельства от своего общества. Он здесь проживал по записке, взятой им от сотского его родного селения еще в то время, когда он в первый раз отправлялся в монастырь, а с того времени протекли уже десятки лет. Но это еще небольшая беда, поправить ее не составило бы большого затруднения, место родины его было очень близко, можно было скоро выправить увольнение из общества, а затем причислить его указом к братии Глинской обители. Но главная опасность вытекала из того обстоятельства, что прежние представители Глинской пустыни до предшествовавшей ревизии не позаботились похлопотать о нем, чтобы причислить его указом к числу братии. По какой-то странной случайности это дело в то время не вызвало никакой тревоги и благополучно прошло. Сам о. Феодот, по своей простоте, не постарался обезопасить себя заявлением в родное общество о своем существовании. Общество, не имея о нем в продолжение многих лет никаких сведений, исключило его из числа живых. Таким образом, старец Феодот во время прежде бывшей ревизии записан был в списки умерших, следовательно, уже не числился в обществе и не имел права требовать себе какой-либо увольнительный документ. Кроме того, так как с того времени протекли многие десятки лет, то его уже никто не мог знать в родном обществе. Положение старца Феодота было крайне опасное: он мог быть признан бродягою и сослан на поселение. Игумен Евстратий, будучи сам малосведущ в административных делах, оказался в данном случае в большом затруднении. Скрывать в то время человека было небезопасно, но и выдать его на явную опасность было поступком, оскорбительным для чувства всей Глинской братии; так как старца Феодота все чтили как истинного раба Божия и великого молитвенника в своей обители, по молитвам которого возрастала и благоденствовала обитель, о чем свидетельствовал возобновитель ее игумен Филарет. И вот теперь страха ради ответственности перед законом приходилось сего молитвенника и благодетеля высылать из обители. Поступок такого рода мог бы тронуть самое жестокое сердце. Это подобно тому, как если бы кто, имея чувствительное сердце, поставлен был в необходимость наносить оскорбление своему благодетелю. Лучшие из братии, сознавая всю опасность положения старца Феодота, так как он мог подвергнуться наказанию, болезновали за него сердцем, но не находили средств помочь ему. И вот настоятель, не находя другого исхода, хотя и с сердечною скорбью, но решил выслать старца Феодота из обители. Легко понять, какую глубокую скорбь вызвало в душе благочестивого старца это решение. Приходилось порвать связь с тем местом, где протекла большая часть жизни в подвигах служения и послушания. Но как ни вожделенно было для старца Феодота пребывание в обители, он безропотно покорился печальной необходимости, возложил все свое упование на Господа, иже весть благочестивые от напасти избавляти. Получив свой документ (записку, выданную ему 50 лет тому назад сотским и каким-то образом уцелевшую), старец Феодот, помолившись в храме Божием и поклонившись настоятелю и братии, оставил обитель и пошел, сам не зная, куда Господь направит стопы его. Со слезами провожавшая его братия посоветовала ему идти в Петропавловский монастырь, где в то время был настоятелем архимандрит Иоанникий, тот самый, который прежде проходил послушание на кухне вместе со старцем Феодотом и, по предсказанию сего последнего, носил золотую шапку (митру); к нему-то он и пришел в тяжкую годину. О. Иоанникий принял его с чувством истинно любящего духовного брата. При первом свидании с прежним своим другом, а теперь настоятелем, старец Феодот обратился к нему с такими словами: «Вот я к тебе пришел…» С доброю улыбкой настоятель изъявил желание принять его в свой монастырь и выразил свое уважение к нему. Но затем спросил его, есть ли у него паспорт. «А вот он здесь», — ответил старец, причем подал настоятелю истертый клочок бумаги, на котором было написано следующее: «Села Черторыч казак Феодосии Левченко увольняется во все места, куда захочет идти и где захочет жить, за ним дел никаких не имеется. Сотский Семен Кревченко». На записке были обозначены год, месяц и число. Прочитав такой оригинальный документ, о. Иоанникий покачал головою и сказал старцу Феодоту: «Что мне, отче, с тобою теперь делать?» — «Что хочешь делай, — ответил старец, — да только смотри, не потеряй моей бумаги, мне ее сотский выдал». Вероятно, сознавая угрожающую ему опасность, старец Феодот и этому клочку придавал значение. Архимандрит Иоанникий на сей раз принял в нем живейшее участие. Оставив старца Феодота в своем монастыре, он усердно принялся искать в прежних манифестах подходящие пункты, по которым можно было бы избавить невинного старца от ответственности. Скоро Господь помог усердствующему настоятелю: в одном из прежних манифестов была найдена статья, по которой старец Феодот имел право после ревизии возвратиться в свое родное общество. О. настоятель просил исправника (в то время городничего) похлопотать по делу старца Феодота. Исправник, уважая архимандрита Иоанникия, согласился принять на себя хлопоты по ведению этого дела. Дело пошло административным порядком. Скоро старец Феодот был приписан в свое общество, и вслед за тем было вытребовано увольнительное свидетельство и засвидетельствовано в Казенной палате. Документ был представлен поспешно самим городничим, пожелавшим лично посмотреть того, за кого он столько хлопотал. Но когда ему был представлен Феодот, и он увидел перед собой изможденного, дряхлого старика, то, обратясь к настоятелю, с некоторым удивлением сказал: «И вы, отец архимандрит, за этого полумертвого наделали нам столько хлопот!»… На это о. архимандрит сказал: «Поблагодари, отец Феодот, господина городничего и молись за него: он для тебя сделал много доброго». — «Спасибо», — сказал Феодот, низко кланяясь городничему. Так Господь защитил своего раба от грозившей ему опасности. Архимандрит Иоанникий не решился приютить его в своем монастыре по той причине, что скоро и сам намерен был уволиться от должности настоятеля, а отправил его в Глинскую пустынь и потому написал игумену Евстратию, прося его о скорейшем причислении указом старца Феодота к числу своего монастырского братства. Отправляя старца Феодота из Петропавловского монастыря, архимандрит Иоанникий пригласил его к себе и долго беседовал с ним. Он просил старца Феодота открыть ему что-либо знаменательное из своей духовной жизни. Старец, вероятно, тронутый любовью, оказанною ему о. архимандритом, был на сей раз особенно откровенен; дружески он раскрывал перед ним свою просвещенную Божественной благодатью душу и сообщил ему о многих дивных, благодатных видениях, которых сподоблял его Господь. Впоследствии об этой беседе архимандрит Иоанникий выражался так: «Боже мой! Какие великие и страшные тайны Царствия Божия открываемы были сему поистине дивному мужу! И какие чудные видения были видены им! Слушая его рассказ, я был весь в благоговейном страхе». С великой радостью старец Феодот возвратился в Глинскую пустынь и стал проходить прежнее, на время прерванное, послушание. 14 ноября1845 г. состоялось его причисление в число указанных послушников, в следующем году он по старости лет зачислен был в заштат.

Братия Глинской пустыни относилась к старцу Феодоту с доверием и искренне уважала и любила его. Особенно такие чувства проявились к нему в последние его годы. Многие из братии, желая получить от беседы с ним духовное утешение, приглашали старца к себе. Оказывая братолюбие, старец Феодот охотно хаживал к приглашавшим его. К некоторым он приходил в назначенные часы; причем если ему приходилось прийти раньше, а звавший его еще спал, то он, не беспокоя его, ложился на земле и ожидал, пока пригласивший его не выйдет и не позовет в свою келлию. К другим же он приходил, когда ему заблагорассудится, а большею частью после заутрени, в четыре часа утра (утреня в Глинской пустыни начинается в полночь, а оканчивается в четыре часа) — время самое тяжелое, употребляемое братиею на отдых. Но для старца Феодота, закалившего себя от юности в непрестанном духовном бодрствовании, различие времени как бы не существовало. Отличительной чертой старца в это время была младенческая чистота. Таковая младенчественность высокого духовного совершенства указывается преп. Исааком Сирианином, который говорит о ней следующее: «Чистота есть забвение противоестественных способов ведения, изобретенных естеством в мире. А чтобы освободиться от них и стать вне их, вот сему предел: прийти человеку в первоначальную простоту и первоначальное незлобие естества своего и сделаться как бы младенцем, только без младенческих недостатков». Далее он пишет: «Вот иные приходили в меру сию, как и авва Сысой пришел в сию меру так, что спрашивал ученика: «Ел я или не ел?» И другой некто из отцов пришел в такую простоту и почти в младенческую невинность, почему совершенно забывал все здешнее, так что стал бы и есть до Приобщения, если бы не препятствовали ему в этом ученики; и как младенца приводили его ученики к Приобщению. Но для мира был он младенец, для Бога же совершен душой. Не может быть сомнения, что и старец Феодот достиг в меру сию, так как во многом уподоблялся незлобивому младенцу. Когда братия спрашивали его, как он говеет, то он отвечал: «Я говею и завтракаю, говею и завтракаю, а тогда раз не позавтракаю; пойду приобщусь; вот и отговелся». Из подобных ответов можно видеть, что старец пришел в младенческое состояние, и для мира, не понимающего духовных степеней восхождения, он и казался малоумным младенцем, но для тех, кто способен понимать величие духовных подвигов, очевидно, что это младенчество старца Феодота и есть та самая высочайшая простота, о которой говорит преп. Исаак Сирианин. Степень совершенства, редкими достигаемая. В некоторых случаях старец Феодот прикрывал свое смирение юродством.

Старец Феодот, когда приходил к кому пить чай, то непременно приносил с собой рукавицу. Эта рукавица была сшита из толстого деревенского сукна и была так длинна, что закрывала руку до локтя. Он надевал ее на руку, когда накладывал дрова в раскаленную печь или когда мешал кипящие котлы с пищею. Вся она была испачкана сажею и золою и пропитана кислотой. Вот эту-то рукавицу он употреблял, когда пил чай. Придя в келлию и положив обычные три поклона, старец Феодот не садился на стул, а снимал с себя засаленный подрясник и, сложив его, бросал на пол или расстилал его по земле и садился на него, оставаясь сам в одной рубашке из толстого холста, которая вся была испачкана. Чай пил не из стакана или блюдечка, а желающие угостить его наливали ему чай в полоскательную чашку и ставили ее на стул. Старец Феодот, сидя на полу на своем подряснике перед стулом и надев рукавицу, чтобы, наклоняя горячую полоскательницу, не обварить руки, начинал пить чай. Так он пил постоянно чай, находясь ли в келлии у кого-либо из братии или же у кого-либо из богомольцев в гостинице, которые, почитая старца как истинного раба Божия, приглашали его в номера для собеседования.

Не может быть сомнения, что в видимых странностях он проявлял образ юродства, которым прикрывал свои высокие добродетели. Возможно и другое объяснение. Старец Феодот, подвизаясь всю свою жизнь в глубоком смирении, подобно древним великим подвижникам, считал себя ниже всякой твари. В житии преподобного Арсения Великого читаем, что когда он (Арсений) пришел в скит и просил, чтобы отцы приняли его в свое общество, то преподобный Иоанн Колов, искушая его, поистине ли Арсений отвергается себя сидя за трапезой, бросил с презрением ему сухарь с такими словами: «Аще хощеши, яждь…» Арсений помыслил в себе, говоря: «Сей старец ангел Божий есть и прозрел, позна же мя горша суща паче пса, яко псу поверже ми хлеб, и подобает ми, да яко пес снем данную ми пищу». Преклонней убо долу, пойде руками и ногами по земле, аки некое четвероногое животное, и взем усты своими посмаг и иде во един угол и тамо лежа на земли снеде». Зная глубокое смирение старца Феодота, нельзя сомневаться, что и он, подобно Арсению Великому, также при всяком случае смиренномудрствовал. Понятно, что иначе не могло быть, так как многие благоговели перед его добродетелями, готовы были оказывать ему всякое внимание и предлагали ему первое место в доме; но он всегда уклонялся от почестей и садился на земле ниже всех, не равняя себя даже с людьми и считая себя недостойным. Точно так же во всю жизнь он не имел своей келлии не потому, что ему не хотели дать ее наравне с другими братиями, а потому, что он сам не желал иметь ее, считая себя недостойным иметь жилище человеческое. Всматриваясь внимательно в деяния великих самоотверженников, замечаем, что они в смиренных своих мудрствованиях не разнятся между собою. Преподобный авва Моисей Мурин, когда был выгнан из алтаря, укоряя себя, говорил: «Добре сотворили тебе, черноплотне! Аще неси человек, то почто ходиши между человеками?» Блаженный Андрей юродивый, будучи замерзаем от стужи, хотел согреться между псов, но те, вероятно, почувствовав в нем власть, какая была в Адаме до падения, удалились от него. Святой, смиренномудрствуя, говорил себе: «Грешного Андрея ниже псы приемлют в свое общество!» Наш отечественный подвижник старец Парфений Киевский говорит: «Познах себя горша быти зверей, скотов и всякия гадины». Что может быть выше сего самопознания. Святые отцы говорят, что эта добродетель дается уже совершенным и есть верх совершенства. Не сомневаемся, что и старец Феодот достиг сей степени.

Старец Феодот иногда приходил к некоторым из братии во время глубокой ночи с целью предостеречь их от каких-либо увлечений, бывающих по навету вражьему. В таких случаях он приходил к брату под благовидным предлогом откушать чаю, чтобы, вероятно, своим неожиданным приходом не смутить его. Лишь только он открывал дверь, как прежде всего говорил: «Вот я пришел к тебе чай пить». Здесь за чаем, наедине, иногда приточно, а иногда прямо старец Феодот указывал на его сокровенные замыслы, возникшие в нем от внушения диавола, и объяснял, какие от того могут быть последствия. Обличенный брат, чувствуя, что тайны сердца его открыты перед прозорливостью старца, решался оставить свои намерения.

Так однажды в полночь старец пришел к одному послушнику И. с намерением предостеречь его от задуманного предприятия; он имел тайное намерение переселиться из Глинской пустыни в один весьма знаменитый монастырь. Опасаясь, чтобы не помешали ему осуществить его желание, он тайно вечером приготовился в путь и думал на следующее утро получить паспорт и удалиться из обители. И вот в эту ночь И., размышляя о предстоящем путешествии, неожиданно слышит, как кто-то стучится в дверь. Он поспешил открыть ее и, к удивлению своему, видит старца Феодота, который с улыбкою говорит: «Я пришел к тебе чай пить да рассказать тебе, какая жизнь в том монастыре, куда ты думаешь переселиться», при этом сказал название того монастыря. Затем начал рассказывать о некоторых событиях из жизни того монастыря, видимо, направляя свою речь к тому, чтобы разочаровать слушателя. Окончив рассказы, старец Феодот в заключение сказал: «А ты уже собрался идти туда жить! Не придется! После пожалеешь.» И., будучи уверен, что ни один человек не знал о его намерении и удивляясь прозорливости старца, оставил свое предприятие.

Старец Феодот нередко многим из братии предсказывал будущее. При жизни его в Глинской пустыни был в числе братства молодой послушник Иаков Нестеренко. Он семи лет поступил в число монастырского братства и прожил до совершенного возраста. Отец этого послушника был человек благочестивый и состоятельный; ему очень хотелось, чтобы сын его, воспитанный в монастыре, постригся в монахи. Иаков был старший из сыновей, а посему имел полное право на льготу от воинской повинности. Но если бы, ввиду каких-либо случайностей, ему и пришлось идти в солдаты, то его отец, обладавший значительным состоянием, мог бы, по тогдашнему обычаю, поставить вместо него наемщика или купить для него квитанцию; следовательно, послушник Иаков имел- полную возможность навсегда остаться в монастыре. «Человеку, — говорит Премудрый, — принадлежат предположения сердца, но от Господа ответ языка» (Притч. 16, 1). Старец Феодот, предвидя будущность сего молодого послушника, часто ему говорил: «А что, Иаков? Думаешь ли жить в монастыре и быть монахом?» — «Думаю», — отвечает тот. «Ну, брат, — говорит Феодот, — готовься красную шапку носить». Имея полную возможность, как выше сказано было, избавиться от военной повинности, молодой послушник Иаков не придавал тогда значения словам старца, но они скоро оправдались на деле. Во время Крымской кампании послушник Иаков призван был тянуть жребий. Время было горячее; о каких-либо льготах не могло быть и речи. Отец, вызывая из Глинской пустыни сына-послушника тянуть жребий, в то же время на всякий случай подготовлял наемщика взамен его. Иаков отправился в путь. И вот в Воронеже, где он остановился для отдыха, неожиданно получает от отца письмо, в котором тот уведомляет его, что родная их слобода Буторлиновка очень пострадала от страшного пожара, и что они сами лишились всего состояния, и что отец не обладает теперь никакими средствами, чтобы поставить за него наемщика или купить рекрутскую квитанцию. Так послушник Иаков, сверх всякого чаяния, по предсказанию старца Феодота, попал «под красную шапку», т.е. отдан был в солдаты. Случай, подобный этому, был с другим послушником, который также по своим правам не подлежал рекрутской повинности. Однажды этот послушник пришел по какому-то делу в братскую. Старец Феодот в то время с братиею чистил картофель и, указывая на вошедшего послушника, сказал братии: «Смотрите на сего брата, а то скоро его не увидите. Много здесь было таких, но их в солдаты отдавали, отдадут и этого». И действительно, через несколько дней после сказанного приехали родственники этого послушника и взяли его с собою на родину, где он был отдан на военную службу. Так исполнилось предсказание старца Феодота.

Некоторые из братии, из чувства глубокого уважения к старцу Феодоту, пожелали снять с него портрет; но, зная, что он никогда не дает согласия на то, чтобы написан был его портрет, согласились между собою употребить в этом деле хитрость и без его ведома привести в исполнение задуманное. Для этого избрали время, когда старец Феодот возвращался из церкви от вечерни; попросили его зайти в больницу, мимо которой он проходил, как бы желая с ним побеседовать. Кстати, он был в парадной монашеской одежде. Живописец, находившийся в скрытом месте, приготовился сделать портрет старца. Братия уговорили его сесть и завели с ним разговор, желая дать возможность живописцу в это время сделать свое дело. К удивлению всех, на этот раз старец Феодот, против своего обыкновения, оказался весьма непоседливым и беспокойным: он то снимал камилавку с головы, то опять надевал ее, то переходил с одного места на другое, то прохаживался, то опять садился; таким образом он решительно не дал возможности живописцу выбрать какую-либо позу, чтобы написать с него портрет. Когда же старец удалился, то братия посмотрев один на другого, сказали: «Должно быть, нельзя обмануть того, кто ясно видит наше внутреннее состояние».

Близ Глинской пустыни протекает небольшая речка Обеста. Речка эта очень скудна рыбой, почему здесь никогда не производилась ловля рыбы на общую монастырскую потребность. Охотники удить рыбу также никогда не могли похвалиться успехами своей ловли; но старец Феодот иногда удивлял братию обилием пойманной рыбы в этой самой речке. Такую успешную ловлю рыбы старцем братия приписывали действию благодатной силы, обитавшей в нем. Для удостоверения в этом приведем один случай, переданный нам очевидцем.

Раз случилось старцу Феодоту вместе с двумя из братии в келлии одного монаха пить чай. Между прочим зашла речь о ловле рыбы. В конце беседы один из присутствовавших, обратясь к старцу Феодоту, сказал: «Вот ты, старец Феодот, ловишь рыбу и братию наделяешь, а мне хотя бы раз когда-либо принести!» Старец ничего не ответил на это. Но, допив чай, он встал, поблагодарил хозяина и присутствовавших, надел свой засаленный подрясник и вышел из келлии, тихо говоря про себя: «Ну, ты хочешь рыбы? Тебе нужна рыба? Ну!.. Я и тебе рыбы… Я и тебе рыбы!..» Забрав свои удочки, он направился к речке. Не успели оставшиеся в келлии окончить чай, как старец Феодот уже возвратился с ловли, принес трех больших животрепещущих линей и положил их на пол перед тем, кто просил его достать рыбы, говоря: «Ну, на и тебе рыбы!..» С этими словами он удалился на свою кухню. Удивленная братия посмотрели один на другого, зная, что вентеря у старца Феодота не было, а поймать удочкою таких больших линей и в такой безрыбной речке действительно только и можно чудесным образом.

Блаженной памяти высокопреосвященный Илиодор, управлявший Курской епархией, во время своих посещений Глинской пустыни всегда приглашал старца Феодота для беседы. Несмотря на его простоту и на то, что он являлся к владыке в своей обычной испачканной и засаленной одежде, к тому же пропитанный борщевой кислотой и смрадным дымом, несмотря на все это, добрый архипастырь чтил старца Феодота как избранника Божия, бывал к нему особенно внимателен и просил его молиться за него. Старец Феодот платил сему святителю взаимной любовью, ловил для него рыбу и приносил ему в подарок. Владыка сам всегда выходил и принимал сей дар в собственные руки. Эта рыба приготовлялась к столу владыки.

Однажды архимандрит Илиодор во время всенощного бдения вышел по случаю из церкви и вдруг заметил в ночной темноте, что кто-то, идя поспешно в церковь, повалился на землю. Подождав немного и видя, что тот не поднимается с земли, он подошел поближе, желая осведомиться, кто бы это был и что с ним случилось. Всматриваясь внимательно, он узнал в лежащем старца Феодота, который уже крепко спал. Разбудив спящего, архимандрит Илиодор стал спрашивать его, не случилось ли с ним какой-либо болезни. Старец Феодот дал отрицательный ответ и наконец объяснил, что, когда он шел в церковь, им овладела сильная дремота; споткнувшись, он повалился на землю и сейчас же уснул. «Может быть, такая сонливость есть следствие изнеможения или болезненной слабости, в таком случае, — сказал архимандрит, — можно идти в свое место и там уснуть». — «Я было хотел отдохнуть, — отвечал старец Феодот, — но лишь только задремал, как вдруг кто-то толкнул меня. Проснувшись, я увидел, что передо мной стоял светлый, прекрасный юноша, который, смотря на меня, сказал повелительно: «Что ты спишь во время богослужения? Надо быть в церкви и бодрствовать». Поднявшись, я пошел в церковь, но на пути в темноте споткнулся нечаянно, повалился на землю и не заметил, как уснул». Архимандрит Илиодор, рассказывая об этом случае, утверждал, что ангел Божий возбуждал его (Феодота) на молитву.

Изнемогая под бременем лет, трудов и болезней, старец Феодот все еще продолжал трудиться на кухне; однако упадок сил, ясно указывавший на приближения окончания сей временной жизни его, побудил его просить настоятеля сложить с него должность главного повара, так чтобы заботы о разного рода работах на кухне его совершенно не касались. Вероятно, он желал уже более сосредоточиться на созерцании духовного мира. Вследствие его просьбы все дела в поварне и право делать распоряжения предоставлены были его помощнику, а старец Феодот сохранил за собою обязанность получать огонь от неугасимой лампады перед Чудотворным образом Божией Матери, которым поджигаются дрова в печке на братской кухне для варения пищи.

В1859 г., в мае старец Феодот почувствовал крайнее изнеможение, вследствие чего вынужден был расстаться с местом постоянных своих трудов и подвигов — кухней — и был переселен на монастырскую пасеку. Здесь в тесной келлии, лежа на соломе, оканчивал он свое многотрудное и многострадальное поприще. Любящие его из братии часто посещали болящего старца; по влечению сердца всякому желалось еще взглянуть на того, кто был для всех истинным духовным утешением, и услышать от него последнее слово или видеть его христианскую кончину.

7 июля во вторник к болящему старцу пришли несколько человек братии и, видя его весьма ослабевшим, начали переговариваться между собою и делать предположения о времени его кончины. Один из братии, послушник Михаил (Послушник Михаил Жуков, впоследствии иеромонах Моисей, присутствовал при кончине старца Феодота и передал этот рассказ), обратился к старцу с таким вопросом: «Отец Феодот! Ты, кажется, уже скоро оставишь нас, как будто ты собираешься умирать?» — «Нет!» — ответил больной и после некоторого молчания начал что-то по пальцам высчитывать; окончив вычисление, он быстро поднял руки и начал считать дни по пальцам, говоря тихо: «Вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда, вот в четверг умру!..» Четверг, на который указывал больной старец, приходился в 16-й день июля. Так за десять дней старец предсказал день своей кончины. В эти последние дни над болящим старцем совершено было Св. Таинство Елеосвящения; несколько раз он удостоился благоговейно приобщиться Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа. По истечении же предуказанных дней он был облечен во святой ангельский образ мантией и наименован опять Феодосией.

16 июля, в четверг, в присутствии нескольких человек младшей братии, старец Феодот лежал тихо и спокойно на полу, устремив потухающий взор свой на икону Спасителя. В четыре часа утра, когда наступил час разлучения души с телом, он с усилием поднял руку, оградил себя крестным знамением и с светлым лицом предал дух свой в руце Господа своего, уснул как невинный младенец.

В час кончины старца Феодота пономарь монах Досифей (монах Досифей замечателен по своему необыкновенному образу жизни), после утрени затворяя церковь, неожиданно услышал какое-то чудное, приятное пение. Пораженный таким необычайным явлением, он стал прислушиваться. Пение это внезапно и громогласно раздалось в воздухе над пасекой, а затем, подымаясь постепенно на высоту, по его выражению, поверх леса, становилось все тише и тише, пока наконец совсем не затихло. Услаждаясь звуками неземного сладкопения, монах Досифей, по своей простоте, не вдавался в рассуждение о том, что это пение вовсе не похоже на земное; углубившись в те впечатления, какие при этом восприял его дух, он шел в свою келлию и услаждался теми звуками, которые еще раздавались в его ушах. Имея сердце, переполненное чувств удивления и радости, избыток которых рвался наружу, он говорил встречавшимся ему на пути братиям: «Вот пение!.. Ну уж пение! Никогда в жизни не слыхал подобного пения!» — «Да где же ты слышал-то такое пение? — спрашивали Досифея. «Да вот там, на пасеке, должно быть, сам игумен по старце Феодоте отходную отпевал; вот и все певцы там, и пение их аж поверх леса разливается», — говорил он. На самом деле оказалось, что при кончине старца Феодота не происходило никакого пения, он скончался в четыре часа утра, а отходная отпевалась в восемь часов, следовательно, пение, слышанное монахом Досифеем, без сомнения, было пение не земных певцов, а сил небесных.

Монах Досифей, успевший уже многим рассказать о слышанном им необыкновенном пении, когда узнал, что при кончине старца Феодота не было ни пения, ни служения, то, видимо, был поражен этим. Когда кто из братии спрашивал его об этом случае, он хранил молчание и спешил затвориться в своей келлии.

Братия, удрученная глубокой скорбью, что лишилась сожительства такого угодника Божия, благоговейно опрятала его тело и с подобающими обрядами предала его погребению на монастырском кладбище, где и ныне показывается его обыкновенная земляная могила.

Так окончил свое многолетнее и многотрудное поприще сей дивный старец Феодот. Его труды, терпение, страдание, борьба с духами злобы, глубокое смирение вполне ведомо только единому всевидящему Господу, ради Которого он от юности своей отвергся не только мира и яже в мире, но даже отвергся своего тела, которое подвергал жестоким долголетним изнурениям и озлоблениям до самого своего исхода и своей воли. По словам св. Григория Великого, «есть такие, которым не трудно отказаться от земных благ, но отречься от себя и своей воли — дело трудное для всякого. Оставить, что имеешь, не трудно, но оставить то, что ты сам, — это очень трудно, ибо при этом приносится в жертву своя воля, самое любимое и дорогое, что имеется».

Блажен потрудившийся в короткое время сей жизни, ибо он вселится в вышнем Иерусалиме, составит хор с ангелами и упокоится с пророками и апостолами и всеми святыми